Воспоминания игумена Нектария

«ВЕЛИЧИЕ    СМИРЕНИЯ»

Игумен     НЕКТАРИЙ   (МОРОЗОВ)   Главный  редактор  журнала   «Православие   и  современность»

Об  отце  Кирилле (Павлове;  день памяти 20.02.2017 )  будет  написано  немало.  Очень  надеюсь,  что  увидят  свет  не  только  отдельные  воспоминания  о  нем,  но  и  книги,  из  которых  люди  смогут  узнать  об  этом  удивительном  человеке,  запечатлеть  его  образ  в  своем  сердце.  А  я  поделюсь  хотя  бы  некоторыми  фактами,  некоторыми  эпизодами,  немногим  из  того,  что  запечатлелось  так  же  в  сердце  моем,  в  надежде  что  для  кого-то  это  будет  по-настоящему  важно,  как  важно  это  для  меня  самого.

                                       

   Архимандрит   КИРИЛЛ  ( ПАВЛОВ)

Когда  я  думаю  об  отце  Кирилле,  мне  часто  вспоминается  старец  из  Патерика,  почитавшийся  всеми  за  великого  праведника.  Ему  понадобилось  отлучиться  из  пустыни  в  город,  и  он  думал,  как  быть;  его  смущала   мысль  о  том,  что  люди,  которых  он  встретит,  будут  воздавать  ему  почести,  прославлять  и  возвеличивать  его.  Поэтому  он  решил  отправиться  в  путь  не  днем,  а  ночью.  И  вот – Господь  послал  Ангела,  который  освещал  для  него  дорогу.

Жизнь  отца  Кирилла  человека,  известного,  пожалуй,  всей  Русской  Православной  Церкви,  через  келью  которого  в  Переделкине  прошло  бесчисленное  множество  людей,  оставалась  до  самого  конца  сокровенной – не  только  в  своей  глубине,  но  и  в  ее  подробностях.  Известны  из  его  биографии  были  лишь  отдельные  факты:  война,  Сталинград,  чудесным  образом  найденное  им  в  руинах  разрушенного  города  Евангелие,  семинария,  лавра  и  долгие-долгие  десятилетия  служения  Богу,  Церкви  и  людям.

     Мало  кто  был  так  далек  от  любого  «мнения»  о  себе,  как  отец  Кирилл

Трудно,  наверное,  найти,  кто  был  бы  так  далёк  от  любого   «мнения»  о  себе,  как  отец  Кирилл.  Я  помню,  как  готовил  много  лет  назад  к  изданию  одну  из  книг  его  проповедей  (в  нее  вошли  проповеди  на  различные  Богородичные  праздники),  и  меня  очень  сильно  тронули  его  слова  о  том,  почему  о  Божией  Матери  так  мало  говорится  в  Евангелии:  Она  все  время  как  бы  отступает  в  тень,  у  Неё  нет  желания  как  то  проявить,  показать  Себя,  у  неё  лишь  одно  стремление – делать  то,  что  угодно  Её  Божественному  Сыну.  Мне  тогда  же  подумалось,  что  именно  это  стало  для  самого  отца  Кирилла  образцом  для  подражания:  он  всегда  так  же  отступал  в  тень,  не  искал  ровным  счетом  ничего  «своего»,  но  только  Божиего,  того,  что,  как  любил  говорить,  служит  для  «пользы  и  назидания  братии».  К  слову,  о  проповедях…  Проповеди  ведь  бывают  очень  разные – глубокие,  интересные,  содержащие  множество  важных  фактов,  яркие,  сильные… Проповеди  отца  Кирилла –  очень  простые.  Но  когда  я  впервые  читал  их  ещё  в  рукописи,  я  вдруг  понял:  в  них  –  из  собственного  опыта,  почему  и  оказывали,  и  оказывают  они  на  душу  человека  такое  удивительное  влияние.  Помню,  как  я  был  счастлив,  когда  после  многих  моих  просьб  он  достал  откуда-то  и  передал  мне  несколько  «томов»,  переплетенных  вручную,  и  дал  благословение  подготовить  их  к  изданию.  Словно  сокровище  в  руках  держал –   тем  более  что  и  не  чаял  уже  его  согласие  получить…

   Отец  Кирилл  буквально  жил  Евангелием,  знал  его  практически  наизусть

Вообще  эта  связь  между  словом  и  жизнью  ощущалась  в  отце  Кирилле  совершенно  особенным  образом.  И,  наверное,  в  еще  большей  степени,  чем  в  проповедях,  проявлялось  это  при  личном  общении.  Я  помню,  как  однажды  перед  исповедью  в  его  келье  он  повернулся  к  нам,  чтобы  сказать  небольшое  слово,  увещевание.  Он  говорил – говорил  так,  что  хотелось  слушать  и  слушать.  И  вдруг  в  какой-то  момент  я  понял,  что  в  этой  проповеди  нет  ни  одного  его  слова:  вся  она  соткана  из  разных  фрагментов  Священного  Писания  Нового  Завета.  И  в  то  же  время… В  то  же  время  все,  что  он  говорил,  было  и  его  достоянием,  содержанием  его  сердца.  Я  тогда  только  осознал,  что  это  такое –  когда  человек,  приняв  от  Бога  дар,  усваивает  его,  когда  данное  становится  неотъемлемым.  Я  знал,  что  отец  Кирилл  буквально  жил  Евангелием,  не  отрывался  от  него,  знал  его  практически  наизусть  (а  точнее,  наверное,  именно  что  наизусть).  Но  опять  же,  именно  тогда  увидел,  что  это  такое – то,  что  преподобный  Серафим  имел  в виду,  когда  говорил,  что  ум  человека  должен  «плавать  в  Священном  Писании».

Как – то  раз  я  услышал  от  него  после  исповеди  совет,  схожий  с  тем,  о  чем  говорит  преподобный  авва  Дорофей:  отказывайтесь  от  пристрастий,  так  можно  прийти  к  беспристрастию,  а  от  него  –  и  к  бесстрастию.  Я  как-то  горько  и  в  то  же  время  легкомысленно  отозвался  на  него  в  том  духе,  что  дескать,  в  наше  время  бесстрастие –  вещь  вряд  ли  возможная.  И,  кажется,  причинил  этим  батюшке  настоящую  боль: « Что  ты! – сказал он. – Это  не  так,  не  верь  этому!  Это  враг  такие  мысли  в  голову  влагает!»  И  я  опять  же,  всем  сердцем  ощутил:  не  совет  аввы  Дорофея  он  цитирует,  а  о  своем  личном  опыте  говорит,  делится  им.

Эпизод  маленький,  в  чем-то  даже   забавный,  но  такой  характерный… Мы  ждали  батюшку  в  Переделкинском  храме,  он  шел  к  нам  со  стороны  патриаршей  резиденции,  и  кто-то  остановил  его  вопросом.  И  вот  мы  видим  сквозь  открытую  дверь:  он  стоит  и  беседует  с  человеком,  а  откуда-то  сбоку  подходит  женщина,  выглядевшая  вполне  прилично,  но,  очевидно,  нездоровая,  и  начинает  гладить  его  бороду.  А  он… Он  просто  продолжает  отвечать  на  заданный  ему  вопрос.  Её  отводят  в  сторону,  она  снова  «прорывается»  к  нему.  А  он – снова  не  замечает  её.  Его  совершенно  не  могло  смутить,  вывести  из  равновесия  то,  что  постоянно  лишает   равновесия  нас:  в  нем  не  было  для  подобного  смущения  никакой  основы,  не  было  ничего,  чем  обычно  обнаруживается  в  человеке  гордость,  самолюбие.  Пожалуй,  именно  это  и  было  в  нем  самым  удивительным:  его  смирение,  такое,  какого  не  довелось  и  вряд  ли  доведется  увидеть  в  ком-либо  ещё.

И  снова –  о  связи  слова  и  жизни.  Однажды,  задавая  ему  какие-то  вопросы  о  жизни  монашеской,  я  сказал:  мне  кажется,  что  основное  содержание  этой  жизни – покаяние.  А  он  возразил: «Нет!  Покаяние  очень  важно,  но  оно  не  цель,  цель – смирение».  И  ещё –  в одной  из  проповедей  мысль  о  том,  что  есть  смирение,  к  которому  человек  понуждает  себя.  И  есть  совершенно  иное – ставшее  устроением,  естественным,  а  точнее – сверхъестественным,  благодатным  состоянием  человека.  И  опять  же – вчитываясь  в  эти  строчки,  отпечатанные  на  листах  пожелтевшей  от  времени  бумаги,  я  очень  хорошо  понимал,  что  и  это  –  не  теория,  а  опыт.  И  это – из  того  самого,  «ставшего  устроением»,  естественным,  а  точнее  сверхъестественным  состоянием.

Игумения  Арсения (Себрякова)  писала  когда-то,  что  лишь  тогда  человек  может  любить  ближнего,  когда  готов  уступить  ему  беспрекословно  свое  место.  Какое  место? –  спрашивала  она  себя.  И  тотчас  же  отвечала:  весь  видимый  мир.  Эта  готовность  в  отце  Кирилле  была  ощутимой,  как  бы  сама  собой  разумеющейся.  Готовность  уступить  во  всем,  в  чем  это  не  вредно  для  души.  И  вместе  с  тем –   поразительная  сила  и  твердость.  Та  твердость,  которая  лишь  на  смирении  и  может  быть  основана,  в  которой  нет  ничего  от  жесткости,  но  одна  только  определенность  и  внутренняя  ясность.

Мне  не  раз  приходилось  сталкиваться  с  тем,  какие  перемены  происходили  с  людьми  по  молитвам  отца  Кирилла.  И  тут  тоже  есть  своя  особенная  черта:  перемены  эти  происходили  как  бы  ненароком,  очень  «незаметно»,  но  связь  прослеживалась  крайне  четко.

Моя  хорошая  знакомая,  тогда  еще  совсем  молодая  девушка,  жила  вместе  с  мамой   в  другой  стране,  мама  вышла  там  замуж  и   родила  дочь.  С  течением  времени  стало  понятно,  что  брак  был  ошибкой  и  надо  возвращаться  в  Россию.  Препятствие  было  одно:  по  законодательству  страны  младшую  дочь  практически  наверняка  оставили  бы  отцу.  Что  делать,  как  быть –  было  совершенно  не  понятно.  И  тогда  моя  знакомая,  будучи  человеком  даже  еще  не  вполне  церковным,  написала  отцу  Кириллу  письмо,  в  котором  рассказывала  об  этой  ситуации  и  сетовала  на  то,  что  сестру  оставят  отцу,  а  она  ему  и не  нужна  на  самом  деле.  И  получила  ответ,  в  котором,  наряду  с  прочим,  были  и  такие  слова:  поскольку  сестра  отцу  не  нужна,  то  забирайте  её  и  возвращайтесь  домой,  Такой  вот  совет,  самоочевидный  в  общем-то.  И  совершенно  неисполнимый.  Но  делать  было  нечего:  жизнь  складывалась  так,  что  в  любом  случае  развод  был  неизбежен.  Трудно  это  рационально  объяснить,  да  и  не  нужно,  но  факт  остается  фактом:  суд  принял  решение  отдать  девочку  матери.  Сейчас  она  взрослая  девушка  и  живет  в  России.  А  старшая  сестра  многие  годы  трудится  на  одном  из  приходов  Москвы.  Иначе  как  чудом,  случившееся  она  не  называет.

Так  же,  как  и  семья,  с  которой  мы  ехали  как-то  в  Переделкино:  мама,  папа  и  сын – Кирилл.  Я  спросил  их,  с  чем  они  едут  к батюшке.  И  узнал,  что  вопросов  у  них  никаких  нет,  и  проблем,  и  сложностей  никаких  особенных.  Были – в  прошлом,  когда  врачи  сказали,  что  детей  у  них  не  будет.  Тогда-то  они  и  приехали  к  отцу  Кириллу  в  первый  раз.  И  получили  совет:  а  вы …  рожайте  ребенка.  И  родился – Кирилл.  И  они  ничего  не  хотели,  кроме  как  поблагодарить  батюшку  и  показать  ему  мальчика.  «Хотя, –  говорил  отец,- сколько  по  молитвам  батюшки  родилось  таких  Кириллов!»

Когда  отцу  Кириллу  задавали  серьезный  вопрос,  он  молился  и  просил  о вразумлении

Когда  отцу  Кириллу  задавали  серьезный,  требующий  ответа  вопрос,  то  было  очевидно,  что  он  молится  и  просит  о  вразумлении.  И  иногда  было  совершенно  явно:  ответ  есть.  А  иногда  было  понятно,  что  нет-  ничего  не  извещает  Господь  сердцу.  И  он  мог  тогда  сказать,  например: « А  что  говорят  врачи (если  речь  шла  об  операции)?  Поступайте,  как  советуют».  А  мог  сказать  и  иначе; «Не  знаю».

Наша  прихожанка  находилась  одно  время  в  очень  сложном  положении:  муж  решил  уехать  из  России,  ей  же  уезжать  категорически  не  хотелось,  но  оставить  его  она  не  могла.  И  она  попросила  меня  поговорить  об  этом  с  батюшкой.  Я  передал  ему  вопрос:  как  тут  быть?  Он  молился,  долгое  время  сидел,  погруженный  в  себя,  но  ответа  так  и  не  дал.  Я  вышел,  ждал  в  коридоре  кого-то  из  братии,  кто  еще  не  исповедовался.  И  неожиданно  дверь  кельи  отца Кирилла  открылась,  и  он  позвал  меня – радостный,  веселый  даже.  Ответ  у  него  уже  был: « Знаешь,  вот  что  скажи  ей:  если  дорог  ей  муж,  то  пусть  едет,  а  потом  пусть  возвращается –  с  ним».  И  она  с  мирным  сердцем  поехала.  Спустя  очень  недолгое  время  муж  решил,  что  отъезд  был  ошибкой,  они  вернулись  в  Москву,  и  на  этом  все  благополучно  завершилось.

Рядом  с  отцом  Кириллом  было  удивительно  спокойно,  словно  все  замирало  вокруг.  Удивительно  тихо,  словно  безмолвие  царило,  словно  время  останавливалось.    Удивительно  тепло:  ты  отогревался  и  сердце  твое  оживало.  Я  помню,  как  много  раз  думалось  мне,  когда  я  слушал  разрешительную  молитву,  ощущая  его  руку  сквозь  епитрахиль   на  своей  голове:  «Вот  сейчас,  покаявшись,  в  этом  удивительном  мире  и  покое  и  отойти  бы  в  мир  иной –  ничего  больше  не  надо…»

Архимандрит Кирилл(Павлов) на одре болезни

И  когда  батюшка  был  уже  прикован  к  постели,  когда  едва-едва  теплилась  в нем  жизнь,  то  же  самое  чувствовалось  в  присутствии  его – покой,  тишина  и  это  тепло.  Он  лежал – исхудавший, слабенький,  чуть живой – и  говорил  мне  в  ответ  на  что-то: «Ты только  держись,  не  унывай!», –  так  что  казалось,  что  не  он  поражен  болезнью,  не  он  страдает  день  за  днем, а я.

То же  чувствовалось и  тогда,  когда  он  уже  практически  не  приходил  в  сознание,  когда  можно  было  просто  постоять  какое-то  время  рядом,  приложиться  к  его  теплой  и  большой  руке,  бессильной  и  вместе с  тем  наполненной  силой.  Ни  о  чем  не  говоря,  ничего  уже  не  спрашивая,  не  советуясь,  а  просто  радуясь  тому,  что  он  еще  здесь,  с  нами,  что  можно  вот  так  согреться  вблизи  него,  ощутить,  как  смягчается,  умиряется  сердце.

А  ныне…Ныне  закончился  его  многотрудный  земной  подвиг.  Такой  сокровенный,  такой  удивительный в  его  смиренном  величии.  И  на  душе – радость,  оттого,  что  дал  наконец  верному  труженику  Своему  Господь  упокоение  от  трудов.  И  скорбь – потому  что   мы  еще  здесь,  и  как  бы  по-детски,  как  бы  малодушно  ни  прозвучало  это,  но  трудно  не  испытать  чувство  какого-то  горького,  хоть  и  не  безнадежного  сиротства.

Не  безнадежного,  конечно.  Ведь  он,  который  всегда  всех  помнил  по  именам,  подчас – даже  тех,  кто  успел  побывать  у него  лишь  однажды, – не  забудет  нас  и  там, где  он  сейчас,  Не  забудет.

Игумен  Нектарий (Морозов)

                                                                                                                           22  февраля  2017 г.

 

Комментирование запрещено